поэт Вера Полозкова

А как у вас с ощущением «я женщина»? Насколько это для вас конфликтная тема?

Ну, я не очень женщина. Есть поэтесса Вера Павлова, которая гораздо более женщина, чем я. И по текстам, и по всему.

И насколько это является конфликтным в личной жизни? Говорите себе, что может быть, если бы я была другой, я была счастливее?

Стопудово. Если бы я была маленькой, сладкой блондиночкой с губками, похожими на коралл, мне было бы гораздо круче в личной жизни. И без особых амбиций желательно.

Ну, а что делать с тем, что есть?

Хороший вопрос, Аня. Я могу прочитать вам один текст. Он мрачный, но он многое объясняет. Хотите?

Да.

Мне, прежде всего, неинтересны эти веселые межполовые конфликты про любимость-нелюбимость, вся эта ахматовщина меня мало интересует, честно говоря. Мне кажется, что есть проблемы универсальные, и долго выяснять «мой милый, что тебе я сделала», мне не очень интересно — это, наверное, заметно по текстам. У меня достаточно пиздострадальческих стихов, особенно в юности их приходилось много писать. Я когда начинаю писать о себе тексты во втором лице, я пишу: «когда ты один, когда ты понял, что ты счастлив». Не «когда ты одна, поняла, счастлива». Например, Вере Павловой интересно разговаривать только об отношениях полов. Я понимаю, что такие люди, аналитики этой сферы, очень нужны. Ей интересно свою жизнь рассматривать исключительно в цепочке мужчин, детей, реализованности материнской и реализованности как возлюбленной. Очень мало текстов про суть профессии, про отношения с Богом. В основном — женское. Я просто немножко про другое. Понятно, что я биологически девочка, мне надо выглядеть пристойно, я иногда хожу красить ногти в салон. Но это не носит характер культа никогда, и в отношениях «мужчина и женщина» мне всегда интересны отношения людей, соперников или того, кто ведет, и того, кто ведом, или того, кто унижает, и того, кто терпит унижения. Мне неинтересно, кто из них мужчина и кто женщина. Мне важно понимать, почему они вместе и какие законы работают в двуполярной Вселенной и какие в однополярной, что кто кому доказывают и насколько яркие оба собеседники, получается ли у них в пинг-понг играть, когда они разговаривают. Вот это мне гораздо интереснее.

Итак, текст, который не про это, но многое объясняет. Это опыт письма белым стихом.

самое забавное в том, владислав алексеевич,
что находятся люди,
до сих пор говорящие обо мне в потрясающих терминах
«вундеркинд»,
«пубертатный период»
и «юная девочка»
«что вы хотите, она же еще ребенок» -
это обо мне, владислав алексеевич,
овладевшей наукой вводить церебролизин внутримышечно
мексидол с никотинкой подкожно,
знающей, чем инсулиновый шприц
выгодно отличается от обычного –
тоньше игла,
хотя он всего на кубик,
поэтому что-то приходится вкалывать дважды;
обо мне, владислав алексеевич,
просовывающей руку под рядом лежащего
с целью проверить, теплый ли еще, дышит ли,
если дышит, то часто ли, будто загнанно,
или, наоборот, тяжело и медленно,
и решить, дотянет ли до утра,
и подумать опять, как жить, если не дотянет;

обо мне, владислав алексеевич,
что умеет таскать тяжелое,
чинить сломавшееся,
утешать беспомощных,
привозить себя на троллейбусе драть из десны восьмерки,
плеваться кровавой ватою,
ездить без провожатых
и без встречающих,
обживать одноместные номера в советских пустых гостиницах,
скажем, петрозаводска, владивостока и красноярска,
бурый ковролин, белый кафель в трещинах,
запах казенного дезинфицирующего,
коридоры как взлетные полосы
и такое из окон, что даже смотреть не хочется;
обо мне, которая едет с матерью в скорой помощи,
дребезжащей на каждой выбоине,
а у матери дырка в легком, и ей даже всхлипнуть больно,
или через осень сидящей с нею в травматологии,
в компании пьяных боровов со множественными ножевыми,
и врачи так заняты,
что не в состоянии уделить ей ни получаса, ни обезболивающего,
а у нее обе ручки сломаны,
я ее одевала час, рукава пустые висят,
и уж тут-то она ревет – а ты ждешь и бесишься,
мать пытаешься успокоить, а сама медсестер хохочущих
ненавидишь до рвоты, до черного исступления;
это я неразумное дитятко, ну ей-богу же,
после яростного спектакля длиной в полтора часа,
где я только на брюхе не ползаю, чтобы зрители мне поверили,
чтобы поиграли со мной да поулыбались мне,
рассказали бы мне и целому залу что-нибудь,
в чем едва ли себе когда-нибудь признавалися;
а потом все смеются, да, все уходят счастливые и согретые,
только мне трудно передвигаться и разговаривать,
и кивать своим,
и держать лицо,
но иначе и жить, наверное, было б незачем;
это меня они упрекают в высокомерии,
говорят мне «ты б хоть не материлась так»,
всё хотят научить чему-то, поскольку взрослые, -
размышлявшую о самоубийстве,
хладнокровно, как о чужом,
«только б не помешали» -
из-за этого, кстати, доктор как-то лет в девятнадцать
отказался лечить меня стационарно –
вы тут подохнете, что нам писать в отчетности? –
меня, втягивавшую кокс через голубую тысячерублевую
в отсутствие хрестоматийной стодолларовой,
хотя круче было б через десятку, по-пролетарски,
а еще лучше – через десятку рупий;
облизавшую как-то тарелку, с которой нюхали,
поздним утром, с похмелья, которое как рукой сняло;
меня, которую предали только шестеро,
но зато самых важных, насущных, незаменяемых,
так что в первое время, как на параплане, от ужаса
воздух в легкие не заталкивался;
меня, что сама себе с ранней юности
и отец, и брат, и возлюбленный;
меня, что проходит в куртке мимо прилавка с книгами,
видит на своей наклейку с надписью «республика» рекомендует»
и хочет обрадоваться,
но ничего не чувствует,
понимаешь, совсем ничего не чувствует;
это меня они лечат, имевшую обыкновение
спать с нелюбимыми, чтоб доказать любимым,
будто клином на них белый свет не сходится,
извиваться, орать, впиваться ногтями в простыни;
это меня, подверженную обсессиям, мономаниям,
способную ждать годами, сидеть-раскачиваться,
каждым «чтобы ты сдох» говорить «пожалуйста, полюби меня»;
меня, с моими прямыми эфирами, с журналистами,
снимающими всегда в строгой очередности,
как я смотрю в ноутбук и стучу по клавишам,
как я наливаю чай и сажусь его пить и щуриться,
как я читаю книжку на подоконнике,
потому что считают, видимо,
что как-то так и выглядит жизнь писателя;
они, кстати говоря, обожают спрашивать:
«что же вы, вера, такая молоденькая, веселая,
а такие тексты пишете мрачные?
это все откуда у вас берется-то?»
как ты думаешь, что мне ответить им, милый друг владислав алексеевич?
может, рассказать им как есть – так и так, дорогая анечка,
я одна боевое подразделение
по борьбе со вселенскою энтропией;
я седьмой год воюю со жлобством и ханжеством,
я отстаиваю права что-то значить,
писать,
высказываться
со своих пятнадцати,
я рассыпаю тексты вдоль той тропы,
что ведет меня глубже и глубже в лес,
размечаю время и расстояние;
я так делаю с самого детства, анечка,
и сначала пришли и стали превозносить,
а за ними пришли и стали топить в дерьме,
важно помнить, что те и другие матрица,
белый шум, случайные коды, пиксели,
глупо было бы позволять им верстать себя;
я живой человек, мне по умолчанию
будет тесной любая ниша, что мне отводится;
что касается славы как твердой валюты, то про курс лучше узнавать
у пары моих приятелей, -
порасспросите их, сколько она им стоила
и как мало от них оставила;
я старая, старая, старая баба, анечка,
изведенная,
страшно себе постылая,
которая, в общем, только и утешается
тем, что бог, может быть, иногда глядит на нее и думает:
- ну она ничего, справляется.
я, наверное,
не ошибся в ней.

А счастье-то возможно?

Да нет, оно есть. Оно тем и прекрасно, что оно не мотивированно и из ничего происходит. Оно же пронизывает все на самом деле. Очень много счастья. Я счастлива каждый раз, когда я прихожу домой, а тут все в огнях ночью до горизонта. Сесть и выпить бокал белого на открытом окошке. Посидеть и посмотреть, как какая-то медленная машинка шуршит. Это же очень здорово. Оно, к сожалению никаких сроков, годности не имеет. Оно такое, что когда стряхиваешь пепел, редкая искорка вылетает, и ты думаешь: «Ух ты, красота какая!».

А счастливые отношения, счастливая семья?

Счастливых отношений, счастливых семей не существует — в долгосрочной перспективе. Они могут быть счастливы год, пока у них не завелось такого количества взаимных претензий, от которых у приходящих гостей возникает мысль о самоубийстве. Любая попытка жить вместе обрекает на такую несвободу чудовищную… Вова Кристовский вчера читал стишок свежий про то, что современный человек может быть с собой только в туалете, когда он наконец запирается, никого вокруг него нет и тут-то он и дает волю чувствам. Мне дика сама мысль о совместном счастливом проживании, потому что тебя немедленно начинают подчинять своим представления о вселенной, и ты — самое страшное — немедленно исподволь начинаешь: «Как, а ты разве? Подожди-ка. Я не это совсем пыталась полюбить. Не вот это вот, которое может выйти и открыть людям, пришедшим в гости, в трусах. Это что? Кто тебя воспитывал, мой свет?» Я знаю счастливые пары. Счастливые пары живут два года. После этого либо они всю жизнь платят дань тому прекрасному чувству, которое их объединило, потому что у них уже совместная квартира, ипотека и 45 машин, за которые надо выплачивать бабло, и ты никуда не денешься. Либо расстаются, и не знаю, поступают ли честнее. Счастье, как говорит мой друг Гаврилов, в чередовании: «Когда у тебя есть баба, тебе хочется ее выгнать, когда ты один, тебе хочется, чтобы кто-нибудь тут еще был. Вот тот редкий период, когда ты уже выгнал, например, но еще не соскучился, это счастье. Или когда она только пришла, и еще не успела так сильно надоесть, что хочется ее выгнать». Вот это тоже счастье. Мне очень нравится эта мысль. Я вообще социопат по большому счету и одиночка. Но я социопат и экстраверт при этом, мне нужно время от времени оказываться в местах большого скопления людей.

Сколько я не смотрю по сторонам — ладно я, я наверное человек безнадежный — но есть девочки прекрасные, специально созданные для того, чтобы сразу на них жениться. И у меня было несколько пар, на которых я смотрела и думала: «Бог, если ты хочешь какие-то категории, то, пожалуйста». Так они грязно, некрасиво, чудовищно расстаются потом, что я говорю: «Нет-нет, отменить!» Люди могут быть трижды прекрасные с обеих сторон, именно поэтому так все плохо и заканчивается. Хорошо, когда кто-то один плохой, а другой хороший и его перевоспитывает — тогда есть про что строить отношения. А когда оба прекрасные…

Я немножко начала общаться с людьми, которые облечены некоторой известностью, мне всегда было про них интересно, и видимо, Бог мне решил показать: «Посмотри, как на самом деле». Это такой ад и ужас. Это так все страшно. На столькое приходится женщинам — если они хотят отношения сохранить — закрывать глаза. И так они плохо друг с другом поступают. Это такой огромный замок из вранья с обеих сторон, особенно, если оба занимаются чем-то социально активным. Это мистер и миссис Смит в самом начале, когда они ничего друг другу не рассказывают, ничего вообще никогда не обсуждают, поэтому для всех остальных это идеальная пара. Это «Дорога перемен»: они приходят куда-нибудь и все восхищаются, какие они прекрасные, а дома они начинают собачиться так, что у них губы дрожат, так они друг друга ненавидят. И главное, что это такая типичная ситуация. Я не знаю никого, кто был бы равен себе на публике и дома. Так может быть только в первые полгода истерической влюбленности, когда вы на публике и дома смотрите друг на друга как на знамение господне. Все это работает очень недолгий срок, и может быть, именно поэтому и ценно.

А зачем тогда люди остаются вместе?

Масса причин. Они делят расходы и доходы, надо воспитывать детей, потому что если ты решил воспитывать детей, это очень трудно делать одной, я как ребенок-безотцовщина это знаю. Женщине одной тяжело поднимать его. И потом — необязательно же любовь тебя может объединять, может, это правда, неплохой человек, на него можно положиться, лучший друг, узаконенный кольцом. Можно прийти и сказать: «Слушай, мне как-то не по себе, может, ты что-то мне подскажешь». Или кому-то действительно нравится унижать, а кому-то действительно нравится унижаться. Есть такие формы. Я абсолютный одиночка, мне не нравится ни унижать, ни унижаться, мне не нравится ни думать, как бы к кому прилепиться, чтобы меня содержали, ни содержать кого-то. Скорее всего, я всю жизнь проживу одна — для меня это не трагическое откровение, а очень хорошая спокойная мысль. Наверное, я не буду одна, с кем-то я буду, но жить буду одна — и в этом, повторяю, нет никакой трагедии. Когда ко мне приезжает мой дядя — а дядя у меня строитель в городе Лыткарино, ему 67 лет, у него двое взрослых детей, 40 лет брака, грядки, парники, навоз, четверо внуков — он мне пафосно говорит: «Ты хочешь прожить свою жизнь как мать?» Я говорю: «Я правда не считаю, что она плохо прожила свою жизнь из-за того, что она ни разу не была замужем. Я считаю, что человек себя сохранил, и именно это ей позволило воспитать довольно самодостаточного человека, и не быть изможденной и измученной обыкновенной советской бабой под 60, как те, кто положили жизни на мужей-алкоголиков. Мне кажется, что она очень правильно поступила, она до сих пор радуется жизни, для нее все внове, ей всего хочется. Мне кажется, дядя Сережа, что это очень за нее говорит». Он: «Ну, все, ты совсем пропащая!»

Не думаю, что я пропащая, я просто располагаю статистикой и знанием фактуры. И представлением о себе — жертвовать я не буду. Если это мама, то конечно. И ради меня, я думаю, не будут жертвовать. Самое главное, что это все очень больное изначально, потому что кто-то начинает пытаться тебе понравиться, чтобы впоследствии доказать тебе, что ты не такая уж и крутая. При этом саму возможность — теоретическую — счастливой семьи я не отрицаю. Я только не понимаю, почему вдруг это так все стало в последние годы. Потому что среди старшего поколения я знаю счастливые семьи — мне так хочется думать, что они счастливые. Естественно, тут важно, кто сколько за это заплатил. Каким комком нервов ты пожертвовала, что вообще никогда не задумываться, с кем он спит на стороне и никогда его не спрашивать и саму себя не есть по этому поводу. Скольким он заплатил, чтобы никогда не думать, что у тебя на самом деле толстые щиколотки, а он не любит женщин с толстыми щиколотками, сколько раз он на это смотрел и говорил себе: «Я не думаю об этом, я смирился, она не красавица, но зато она жена хорошая». Тут важно, кто сколько за это выложил. Есть люди, которые заведомо многим пожертвовали, чтобы быть вместе, вот они такие молодцы, типа 20 лет все хорошо. Просто, может, на это, что они потратили, они написали бы много книжек хороших или кино бы сняли или провели бы десятилетие счастливой жизни в загуле. Я не знаю, окупилось бы это. Но им захотелось построить семью, и они прямо по куску от себя отрезали и положили на это. Ну, хорошо, поздравляю, семья получилась.

Ну, это вопрос наверное других приоритетов.

Значит, ты с детства не представлял себя вне этого института. А у меня семья очень странная. У меня гомерически смешная женщина, которая в 40 лет вдруг подумала: «Что-то все как-то было уже: и горные лыжи, и вот эти поездки, и мужчины. А! Ребенок! То-то я думаю, чего-то не хватает».

Возвращаясь к вопросу о женском, женщина, в которой роста 184 см (а во мне именно столько), это не совсем женщина все-таки. Или женщина какого-то другого человечества с другой планеты. Может, там такие нормальные, здесь нормальные другие. Вот моя подруга Рыжая — женщина. Поэтому я смотрю на нее с таким восхищением. Она умеет кучу штук, которые не что, что я не умею, просто если я их попробую сделать, я буду выглядеть очень смешно. У меня большие проблемы с кокетничаньем — когда я хочу понравиться, я начинаю язвить так, что человек думает, за что же я его так ненавижу. Это главный способ привлечения внимания. Поэтому мне так смешно, когда меня называют предводителем пухлых офисных девочек. Я ни к офисным, ни к пухлым, ни к девочкам по большому счету не имею отношения. Или «Ну, конечно, какая-то гламурная красотка» — я последняя, которую можно причислить к гламурным красотками. Понятно, они оперируют категориями, которые им кажутся наиболее наглядными, они хотят меня встроить в какие-то заведомо отведенные места.

Я думаю, что на самом деле человек продает не тексты, и не песни, и не картины, человек продает энергетику. Вот моя мама говорит, что в песне «Проститься» есть стилистические ошибки и музыка простая-простая, «но он так ее поет, что я всегда плачу». И это не про песню история, это про Володю история. Он работает носителем вот этой энергетической волны. Почему Земфира, когда столько девочек с гитарами? Все пытаются с ключиками подойти к этому замку, а дверь-то открыта. Когда я выхожу на сцену, они видят не меня отдельно, не мои тексты отдельно, не мой голос отдельно, не женщину, которая пытается прочитать свои стихи так, как будто они не ей написаны, или наоборот так ей написаны, в таком исступлении, что просто невозможно. Но, видимо, совсем работает история не про тексты, не про голос, а про некоторую энергетику, которая нужна людям. Почему Сан и Сережа Бабкин? Почему «Бумбокс»? Почему Майкл Джексон? Почему Курт Кобейн? Дело не в том, что кто-то пишет лучшие, а кто-то худшие тексты. Просто на ком-то сошелся клином белый свет, а кого-то обошел. И это такая же необъяснимая история, как про любовь.

Тогда получается, что от тебя ничего не зависит?

Нет-нет, зависит! Даже если на тебе это сошлось клином, ты легко это можешь сколоть, скурить, не поверить в это.

А если не сошлось?

Если не сошлось, то прости. Если тебе это доставляет удовольствие, занимайся этим, но не завидуй никогда никому. Потому что все имеет непостижимые тебе или даже самого Богу мотивы. Все для чего-то устроено именно так. У меня есть друг Паша Фахртдинов. Он очень талантливый парень, от него какой-то свет, даже если он поет какие-то грустные истории, у него красивый голос, у него лицо человека, задуманного для того, чтобы улыбаться. Он любит устраивать совместные концерты с кем-нибудь, потому что ему одному грустно играть на сцене. И вышел с ним человек лет 35-ти. И у него неплохие тексты, и музыка, и даже голос есть. Я сижу и думаю: «Казалось бы, где разница? Они же примерно из одного и того же ткут». Но у Паши это чем-то пронизано. А потом поэт — это то, что он не сказал на самом деле. То, что он хотел сказать, но не сказал, то, что за этим всем стоит. Потому что про говоренное неинтересно знать, интересно обнять то, что за этими строчками стоит. В случаи Пашиного друга неинтересно знать, что послужило для этого поводом, ну, что-то послужило, такое же безрадостное, как и тексты. А у Паши сквозь щелочки свет пробивается. А ведь работают в одном и том же жанре, у них гитары даже отстроены одинаково. И нет какой-то бьющей через край индивидуальности, но про одного понятно, что он талантливый, а другой — нет.

Если люди, которые выходят читать и тебе не надо знать даже, что он сейчас скажет, — он не засветится от этого. А есть люди, которые пока к сцене идут, ты уже понимаешь, что хорошие поэты. Ведь они рот не открыли, а ты видишь, что идет хороший поэт. Как это объяснить?

Это та самая главная мысль, которую я ни до кого не могу донести. Божий дар осеняет голову безумца, гуляки праздного. Очень обидно. Ты бьешься, мучаешься, бухаешь, пытаешься постичь, со всеми этими людьми разговариваешь, выжимаешь что-то, горе от ума себе надумываешь, пишешь, пишешь, пишешь, а осеняет голову безумца, гуляки праздного. Ему все, а тебе хрен собачий. Это очень обидно. Но так устроено.

А можно хоть какой-то закон из этого вывести?

Мне самой противно от того, как я банально звучу, но надо делать то, что доставляет удовольствие. А если такого нет, то найди такое. Не может быть, чтобы не было. В чем-то ты обязательно хорош, правилен, избран и поцелован Богом. Найди, в чем. Это не про деньги история. Мне нравится, что в кризис люди стали задумываться: если мы не может верить в деньги, если то, что мы значим, не выражается в деньгах, то в чем? Путь к успеху лежит не обязательно там, где стрелочка стоит и на ней написано «Путь к успеху. 0,2 км». Возможно, твой успех будет в другом месте и в том, что ты и не ожидал, что это успех. Ты и думать не мог, что можно уехать и медитировать на восход солнца и на закат. Так же только торчки и неудачники делают. Нет, можно быть счастливым и в таком состоянии. Просто мне хотелось бы что-то сделать перед этим. Иначе я просто их там всех посажу на пляже и буду им читать. Я знаю себя. Я задумана так, под это заточена, хотя тоже не сразу это было понятно. Мне правда нравится, что все стали искать новые тропы. Журналист Михаил Калужский стал играть со мной в спектакле, потому что стал понимать, что не журналистика или издательское дело приоритет. А приоритет — то странное дикое счастье, когда ты выходишь вручать «Оскар» за роль второго плана девушке из первого ряда. А она выходит благодарить компанию «Мирамакс» — в Театре.doc. Или ты сам выходишь получать приз за героический трехдневный переход Онежского озера в фигурных коньках туда и обратно. А вручают тебе, например, золотой кусок льда из этого озера в золотой оправе. А мне дарили прекрасный шлем социопата. В конце спектакля есть кусок, когда всем вручаются награды, потому что «Общество анонимных художников», все непризнанные, все нуждаются в наградах. Награды любые: от Шнобелевской премии до роли в фильме «Титаник», что угодно, что хотели люди всегда получить. А я уже устала придумывать, что я хочу. Я уже и «Грэмми» получала, и «Оскара», и все на свете. Я говорю Калужскому: «Я хочу такое место, где никто не может тебе позвонить, никто не может тебя найти и сказать гадость, никто не может тебя никуда позвать, чтобы тебе было потом неловко отказываться – вот такое место». Он говорит: «О, тебе нужен шлем социопата». Достает его из воздуха: «Смотри, он цельнометаллический, туда не проникает ни один сигнал, ни эфирное телевидение, ни кабельное там не проведено, ни интернет, ни мобильная связь, ничего». И надевает на меня. Я так стою – это было в Петрозаводске: «Калужский, как же тут хорошо!». И кто-то из первого ряда говорит: «Шлем снимите, вас не слышно!» Вот это круто, я считаю.

Записано 4 апреля 2009 г.
 
Из какого сора
Из какого сора-2